HOME
Мои стихи
Рисунки
Фотоальбом
Любимое...
Петербург
Гостевая
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ koi win
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Страницы из ИСТОРИИ ГОРОДА
Петербург в ПОЭЗИИ
Петербург в ЖИВОПИСИ
МУЗЕИ
в сети
Ссылки
ФОТОАЛЬБОМ "Мой Петербург"

Медный всадник - дух Петербурга

... Вряд ли найдется другой город в мире, который потребовал бы больше жертв для своего рождения, чем Пальмира Севера. Поистине, Петербург – город на костях человеческих. Туманы и болота, из которых возник город, свидетельствуют о той египетской работе, которую нужно было произвести, чтобы создать здесь, на зыбкой почве, словно сотканный из туманов, этот “Парадиз”. Здесь все повествует о великой борьбе с природою. Здесь все “наперекор стихиям”. В природе ничего устойчивого, ясно очерченного, гордого, указывающего на небо, и все снизилось и ждет смиренно, что воды зальют печальный край. И город создается как антитеза окружающей природе, как вызов ей. Пусть под его площадями, улицами, каналами “хаос шевелится” – он сам весь из спокойных, прямых линий, из твердого, устойчивого камня, четкий, строгий и царственный, со своими золотыми шпицами, спокойно возносящимися к небесам. Орлиный взгляд с высоты на Петербург усмотрит и единство воли, мощно воззвавшей его к бытию, почует строителя чудотворного, чья мысль бурно воплощалась в косной материи. Здесь воистину была борьба солнечного божества космократора Мардука и безликой богини хаоса Тиамат! Да, без образа Петра Великого не почувствовать лица Петербурга! Почти у подножия Исаакия, на площади, с двух сторон замкнутой спокойными, ясными и величественными строениями Адмиралтейства, Синода и Сената, омываемый с третьей царственной Невой, стоит памятник Петру Первому, поставленный ему Екатериной Второй: Petro Primo Catherina Seconda. Если кому-нибудь случится быть возле него в ненастный осенний вечер, когда небо, превращенное в хаос, надвигается на землю и наполняет ее своим смятением, река, стесненная гранитом, стонет и мечется, внезапные порывы ветра качают фонари, и их колеблющийся свет заставляет шевелится окружающие зданий, -- пусть всмотрится он в такую минуту в Медного всадника, в этот огонь, превратившийся в медь с резко очерченными и могучими формами Какую силу почувствует он, силу страстную, бурную, зовущую в неведомое, какой великий размах, вызывающий тревожный вопрос: что дальше, что впереди? Победа или срыв и гибель? Медный всадник – это genios loci* Петербурга. Перед нами город великой борьбы. Могуча сила народа, создавшего его, но и непомерно грандиозны задачи, лежащие перед ним, -- чувствуется борьба с надрывом. Великая катастрофа веет над ним, как дух неумолимого рока…

____________

* Дух места, божество местности (лат.)

Николай Анциферов «Душа Петербурга» Отрывок, 1922г.

ИСТОРИЯ памятника ПЕТРУ ПЕРВОМУ

«Медный всадник» был первым установленным в России памятником. До XVIII века памятников, даже и царям, не ставили. Аскетические установки русского православия препятствовали утверждению плотского начала в искусстве. В XVII веке лишь резьба по дереву в убранстве деревянных иконостасов и в декорировании наружных стен храмов была уделом ваятелей. Даже аллегорические скульптурные изображения, появившиеся в Летнем саду Петра I, вызывали у многих раздражение и даже страх. Суеверным людям они представлялись воплощением дьявола. Запрещая скульптурные изображения людей, православная церковь буквально соблюдала одну из библейских заповедей: «не сотвори себе кумира, кроме Бога». Между тем, создание европейской столицы без скульптурных монументов было немыслимо. Они были неотъемлемой частью архитектурного облика городов Италии, Франции и Испании. Петербург же по великолепию должен был превзойти их. Памятники предусматривались на генеральных планах Санкт-Петербурга Доменико Трезини и Жана Леблона.

Петр не возражал против установления памятника самому себе еще при жизни. Он любил Петрополь, сознавал свою роль как его основателя и хотел остаться в нем навсегда. Поэтому и разрешил Карло Бартоломео Растрелли (отцу знаменитого архитектора) снять с себя гипсовую маску, которая была использована при создании «восковой персоны» и скульптурных портретов царя. Когда скульптор начал создавать конную статую императора, Петр не раз заходил к нему в мастерскую, следя за тем, как идет работа.

Растрелли-старший среди скульпторов начала XVIII века был непревзойденным в выражении сильных чувств и страстей, которыми он наделял своих героев. Скульптурные портреты его современников не только характеризуют его героев (А. Д. Меншикова, Анну Иоанновну), но и эпоху, их породившую. Прообразом конной статуи Петра Растрелли взял римскую статую Марка Аврелия (XI век н. э.). При внешнем спокойствии фигуры императора в памятнике, созданном Растрелли, ощущается неукротимый темперамент грозного повелителя, представленного в об-разе римского триумфатора. Памятник соединил в себе удивительную остроту конкретного наблюдения со способностью к глубокому обобщению.

Петр был доволен работой скульптора, но в бронзе монумент был отлит лишь в 40-е годы, в царствование Елизаветы Петровны. Первоначально его хотели установить на огромной, тогда еще не застроенной, площади Стрелки Васильевского острова, перед зданием учрежденных Петром Коллегий. Но затем Елизавета распорядилась, чтобы Ф. Б. Растрелли (сын скульптора) поставил монумент на Дворцовой площади, перед возводящимся для Елизаветы Петровны Зимним дворцом. Желание августейшей заказчицы совпадало с желанием архитектора — оба хотели увековечить память своих отцов и тем самым собственные имена. (Елизавета устанавливает памятник Петру, изваян-ный отцом архитектора, возводящего для нее дворец.) Елизавета умерла, не дождавшись окончания строительства дворца, ее племянник Петр III процарствовал всего полгода, а новая императрица Екатерина II, отстранив от дел архитектора Ф. Б. Растрелли, забраковала статую скульптора К. Б. Растрелли, решив поставить основателю города другой памятник и на другом месте. И лишь в конце XVIII века первый бронзовый конный монумент Петра повелением Павла I обрел себе достойное место на площади Коннетабль, на фоне величественных въездных ворот Михайловского замка.

Новая императрица не сразу решила, кому поручить эту работу. Задуманное ею сооружение должно было стать актом большого политического значения. Прославляя своего великого предшественника, она хотела прославить и себя, как просвещенную и благодетельную правительницу России. Еще до того, как был выбран скульптор, появились подробные предложения — описания будущего памятника. Предлагали у подножия пышного постамента поместить четыре Добродетели: Благоразумие, Трудолюбие, Правосудие и Победу. Аллегорические Добродетели должны были попирать ногами Пороки: Невежество и Суеверие, Леность и Скупость, Неправду и Обман, Зависть и Несогласие. В других проектах пьедестал памятника украшали символические предметы и эмблемы: орудия земледелия и ремесел, инструменты для мореплавания, фортификации и артиллерии. Этот парад добродетелей должен был дать исчерпывающую характеристику личности и деяний Петра. По обычаям того времени, чем более значительной была личность героя, тем больше тщательно отобранных аллегорических изваяний должно было толпиться у подножия статуи. Даже такой тонкий и глубокий истолкователь искусства, корреспондент Екатерины II, друг и советник Фальконе Дени Дидро предлагал включить в монумент Петра I аллегорическое изображение «Любви народа» и «Варварства, побежденного Петром».

Наконец выбор был сделан. По совету Дидро, русский посол во Франции князь Голицын предложил Этьену-Морису Фальконе взяться за сооружение памятника Петру. Пятидесятилетний скульптор был широко известен в За-падной Европе своими скульптурами, а также трактатами по искусству. В них он зарекомендовал себя не только знатоком искусства и его тонким толкователем, но и фи-лософом, самостоятельным мыслителем. Если приверженцы классицизма канонизировали античные образцы, отводя современным художникам роль добросовестных подражателей, то Фальконе не боялся утверждать, что и у античных мастеров были свои ошибки и неудачи, а многих своих современников ставил вровень и даже выше прославленных образцов. Не менее критичен был он и по отношению к барокко, с его нарочитыми эффектами и злоупотреблением мелочным украшательством. Задача художника, по его мнению, — «увидеть и познать природу и выразить... прекрасное независимо от какой бы то ни было моды».

Выбор оказался удачным, хотя до своего отъезда в Петербург известный скульптор не создал ничего, что могло бы предвещать в нем будущего автора «Медного всадника». В полной мере его талант проявился в России. Войдя в русскую жизнь, сделав образы русского прошлого живыми образами своего собственного искусства, он обрел почву для осуществления монументального произведения такой значительности и силы, которое прославило его имя и помогло Петербургу обрести зримый образ своего, гения.

Когда Фальконе получил заказ на создание памятника Петру I, он начал с того. что отклонил все предложения и советы. Он отказался и от традиционного образа монарха-победителя, восседающего на коне в облике римского цезаря, и от аллегорического изображения добродетелей. пороков, событий, триумфов. Вот как писал он Дидро о своем замысле: «Монумент мой будет прост. Там не будет ни Варварства, ни Любви народов... Я ограничусь только статуей этого героя, которого я не трактую ни как великого полководца, ни как победителя, хотя он, конечно, был и тем и другим. Гораздо выше личность созидателя, законодателя, благодетеля своей страны, и вот ее-то и надо показать людям.

Мой царь не держит никакого жезла: он простирает свою благодетельную десницу над объезжаемою им страной. Он поднимается на верх скалы, служащей ему пьедесталом, — это эмблема побежденных им трудностей. Итак, это отеческая рука, это скачка на крутой скале — вот сюжет, данный мне Петром Великим...»

Фальконе считал, что художник, создающий монумент героя, должен видеть изображаемое в крупном плане, а не по мелочам: «Речь идет не о победителе Карла XII, а о России, о ее Преобразователе». Идея «Медного всадника» была найдена. Еще предстояли долгие трудные годы по ее воплощению, но уже встал вопрос о выборе места для памятника. Мы уже говорили о том, как важно, чтобы строители города создавали его в согласии с природой местности, чтобы гений места не покинул его. Не менее важная задача — правильный выбор места для памятника. Это сейчас кажется, что на другом месте его невозможно представить, так удачно он вписался в широкое пространство, обрамленное желто-белыми корпусами Сената и Синода с одной стороны, Адмиралтейства — с другой, и замкнутое грандиозным Исаакием. Но в то время еще не было ни захаровского Адмиралтейства, ни перестроенного Росси здания Сената и Синода, а на месте нынешнего Исаакиевского собора только начал подниматься собор, возводимый А. Ринальди.

Место было выбрано не сразу. Одни предлагали поставить памятник на площади перед Зимним дворцом, другие — перед главным фасадом Адмиралтейства. Иные считали, что лучше всего поместить его между боковым фасадом Адмиралтейства и Зимним дворцом. Был и такой вариант: поставить монумент над водой на особо подготовленном выступе, чтобы Петр возвышался над Невой и мог смотреть правым глазом на Адмиралтейство и в сторону всей империи, а левым — на Васильевский остров и завоеванную им Ингерманландию. Ответ Фальконе автору этого предложения полон сарказма: «Вы говорите, что он должен смотреть вправо и влево, вперед и назад. Я никак не могу представить, как может статуя сразу смотреть во все сто-роны, не двигая при этом ни головой, ни глазами...»

И, наконец, решено было установить памятник между зданиями правительственных учреждений, созданных Петром, — Сенатом и Адмиралтейством. Но не в центре площади, а ближе к Неве. примерно на том месте, где прежде стояла вторая Исаакиевская церковь, заложенная Петром. Таким образом, памятник выносился за пределы дворцового ансамбля — на простор города, на площадь-набережную, открытую всем своим пространством на Неву. Памятник оказался перед лицом всего города, в самом его центре. в одном из тех начальных мест, откуда «пошел» Санкт-Петербург, —- против Петропавловской крепости и рядом с Адмиралтейской верфью.

Теперь для осуществления замысла Фальконе нужно было отыскать, добыть и доставить в Петербург гранитный монолит таких размеров, какие не встречались до этого в строительной практике. Это требование скульптора встретило массу возражений. В одном из писем он едко пишет: «Я встретил одного художника, который сказал мне громко, на весь Пале-Рояль, что я не должен был выбрать для своего памятника в качестве пьедестала эту эмблематическую скалу, что в Петербурге нет скал. Очевидно, он полагал, что там возвышаются прямоугольные и профилированные пьедесталы». Противником Фальконе был и могущественный И. И. Бецкой. Полагая, что подобной каменной горы «сыскать безнадежно» и доставить в Петербург «по великой тяжести» невозможно, он предлагал готовить пьедестал из нескольких больших камней. Но Фальконе настоял на своем.

Академия художеств командировала художественных каменных дел мастера Андрея Пилюгина на побережье Балтики для отыскания подходящей гранитной глыбы. Поиски шли широким фронтом по морю от Петербурга до Нарвы и в Выборгской губернии, в Сердобольском погосте, в заливах Ладожского озера, по островам. Выбор остановился на самом крупном камне, гранитном монолите, обнаруженном в Лахте, в двенадцати верстах от Петербурга, крестьянином Семеном Вишняковым. Местные жители на-зывали его «Гром-камнем», потому что в нем имелась широкая трещина, будто бы образовавшаяся от удара молнии. Камень был действительно грандиозен, и его доставка в Петербург заняла целых полтора года — время, за кото-рое можно было совершить кругосветное путешествие. Сна-чала его тащили по суше при помощи особых желобов с медными шарами, а затем везли на специально построенной барже. И в течение всего этого долгого пути десятки мастеров-каменотесов придавали ему задуманную автором форму. «Росская гора» постепенно превращалась в подножие памятника.

Казалось, еще одна трудность была разрешена, но «нерукотворная гора» вновь стала камнем преткновения между Бецким и Фальконе. Скульптор хотел освободить «скалу, подобную волне, из громадного камня», на который взлетал всадник, а Бецкому хотелось сохранить его в неприкосновенности как некое чудо природы, извлечение которого из земли и доставка на такое большое расстояние было «дерзновению подобно». Поэтому обработка Гром-камня, «ума-ление» его до нужных размеров стало восприниматься как чуть ли не посягательство иностранца на предмет национальной гордости («росская гора»!). Впрочем, об «испор-ченной» скале жалели не только русские «патриоты». Уже после того, как памятник был установлен, Карл Масон. француз, который некоторое время давал уроки внукам Екатерины II, Александру и Константину, высказался так: «В настоящее время это небольшой утес. задавленный громадной лошадью, и царь, который бы должен созерцать свою империю еще более обширной, чем он замышлял, может увидеть первый этаж соседних домов». А спустя 53 года после открытия памятника, когда, казалось бы, давно уже все привыкли к его пьедесталу, Николай Полевой писал, что «...с удивительным подножием статуи Фальконе поступил как истинный варвар».

Итак, осенью 1770 года к пристани у Исаакиевского моста причалили два судна, между которыми был укреплен огромный плот с Гром-камнем.

Установленный на предназначенное ему место, он вызвал удивление и восторг. На него приходили смотреть как на чудо, не меньшее, чем сам памятник. До его установки было еще далеко, но многие петербуржцы уже видели модель памятника в натуральную величину в мастерской скульптора. Поэтому восторженные отзывы о нем раздавались задолго до его появления на гранитной скале на берегу Невы. Вот что писал Дени Дидро, посетивший в декабре 1773 года мастерскую Фальконе: «Конь колоссален, но легок; он мощен и грациозен; его голова полна ума и жизни... Ни напряжения, ни труда не чувствуешь нигде; подумаешь, что это работа одного дня. Герой сидит хорошо. Герой и конь сливаются в прекрасного кентавра, человеческая, мыслящая часть которого составляет, по своему спокойствию, чудный контраст с животною, вскрючившеюся частью. Рука хорошо повелевает и покровительствует; лик этот внушает уважение и доверие; голова эта превосходного характера; это чудесная вещь... Труд этот отличается тем, что с первого взгляда кажется прекрасным; когда же смотришь его во второй, третий, четвертый раз, он представляется еще более прекрасным. Покидаешь его с сожалением и всегда охотно к нему возвращаешься».

Но До открытия памятника было еще далеко. Около трех лет ушло на подготовку к отливке статуи в металле. Отливка началась в 1774 году, и сразу же возникли огромные трудности: размеры скульптуры были громадны, конфигурация сложной; толщина бронзовых стенок в пе-редней части статуи должна была быть значительно меньше толщины стенок в ее задней части. Таким образом, передняя часть становилась легче, а задняя, на которую приходилась основная нагрузка, — массивнее. Без этого огромная статуя, имевшая всего три точки опоры, не приобрела бы необходимую устойчивость.

Чтобы избежать образования швов между отдельными частями статуи, Фальконе решил отлить ее за один прием. Но сделать это не удалось. 24 августа 1774 года во время отливки в литейной форме образовались трещины, через которые стал вытекать жидкий металл. В мастерской начался пожар, и лишь самоотверженность и находчивость литейного мастера Е. Хайлова позволила погасить пламя; но вся верхняя часть отливки — от колен всадника и груди лошади до их голов была непоправимо испорчена, и ее пришлось срубить.

Подготовка к новой отливке заняла еще три года, но зато вторая отливка прошла без происшествий. Еще год ушел на соединение частей скульптуры, заделку шва, чеканку и шлифовку. В память о завершении отделки памятника Фальконе выгравировал на одной из складок плаща Петра I над-пись на латинском языке: «Лепил и отливал Этьен Фальконе парижанин 1778 года». Но дожидаться открытия памятника он не стал. В августе 1778 года он покинул Россию, не имея сил терпеть несправедливые упреки и мелочное вмешательство в свою работу, прежде всего со стороны Бецкого. С ним поступили так же, как с Растрелли. К счастью, Фальконе удалось полностью воплотить свой замысел. А работы по подъему и установке монумента выполнил архитектор Ю. Фельтен по расчетам Фальконе.

Торжественное открытие памятника Петру I состоялось 7 августа 1782 года. К этому дню закрывавший его высокий забор сменила ограда из обтянутых полотном щитов, раз-рисованных горными пейзажами. Вокруг памятника выс-троились полки—15 тысяч человек. На Сенатской площади и на крышах домов — тысячи людей. На шлюпке от Зимнего дворца прибыла императрица. Она появилась на балконе Сената в парадном облачении — в короне и в порфире. По ее знаку полотнища с дикими горами упали, и перед войсками и народом предстал всадник, вскачь берущий крутую скалу. Момент открытия памятника, изображенный на рисунке А. П. Давыдова, напоминает взлет космической ракеты: отпадающие от монумента щиты — ив клубах порохового дыма многотысячного салюта возносящийся над толпой, над городом «Медный всадник».

Главной героиней дня была Екатерина II. В свое время она мудро отказалась от собственного монумента, зато теперь у нее был общий памятник с Петром Великим. Надпись на постаменте: «Петру I — Екатерина II» — как бы уравнивала ее с Петром.

Фальконе не было на открытии памятника, но его никто и не вспоминал.

«День открытия памятника, — писал М. И. Пыляев, — был ознаменован многими милостями, и на открытие была выбита медаль. Большую такую золотую медаль получил присутствовавший на торжестве столетний старец... всту-пивший в морскую службу еще в 1715 году.

В этот день был прощен И. И. Голиков, несостоятельный должник. По преданию, он пришел на площадь, упал на колени и здесь дал клятву всю свою жизнь посвятить написанию истории Петра, что и исполнил честно, издав такой истории 30 томов». Материалы, собранные Голиковым (документы, мемуары, дневники петровского времени), использовал Пушкин, работая над историей Петра.

Сенатская площадь имела в то время гораздо более скромный вид, чем теперь, и это даже усиливало впечатление от монумента.

Сорок лет спустя площадь преобразилась. Теперь слева от памятника Петру возвышался великолепный Конногвардейский манеж, построенный Д.Кваренги в 1804—1807 годах, к столетию Конной гвардии; справа, в отдалении, простиралось Адмиралтейство, перестроенное Захаровым и окруженное бульваром, разбитым на месте засыпанного рва. Перед памятником Петру — новый Исаакиевский наплавной мост, украшенный фонарями и решетками; а за памятником — окруженный высоким серым забором — ринальдиевский Исаакиевский собор, так неудачно достроенный В. Бренна и теперь перестраиваемый О. Монферраном в соответствии с великолепным архитектурным окружением Сенатской площади.

7 ноября 1824 года «Медный всадник» оказался в самом центре разбушевавшейся стихии, самого страшного петер-бургского наводнения со дня основания города. Площадь стала местом, «где потоп играл, где волны хищные толпи-лись». И посреди этого потопа возвышался «кумир на бронзовом коне..., чьей волей роковой над морем город основался».

А через год после мятежа невской стихии «кумир на бронзовом коне» оказался во власти другого бунта, в центре другой драмы. 14 декабря 1825 года здесь было подавлено восстание декабристов. Первой жертвой восстания стал генерал-губернатор Петербурга, герой Отечественной войны 1812 года, любимец М. И. Кутузова, граф М. А. Милорадович. В битвах он не знал страха и, пройдя сквозь множество сражений, ни разу не был ранен. Он был настоящим солдатом, очень далеким от либеральных настро-ений, но весьма снисходительным к «заблуждениям моло-дости». Поистине, «слуга царю, отец солдатам». Но именно поэтому его попытка образумить солдат была опасна для восстания. Недалеко от «Медного всадника» раздался роковой выстрел декабриста Каховского. Рана оказалась смертельной, и Милорадович вскоре умер неподалеку, в казар-мах Конногвардейского полка.

Ответный удар был страшен. По воспоминаниям Николая Бестужева, «орудия были переброшены к Медному всаднику и оттуда били по Неве и вдоль Галерной, в узком коридоре которой картечь сметала все — устоять было не-возможно».

Вечером у «Медного всадника» строили в колонну пой-манных мятежников. Когда их набралось 700, колонну повели через Неву, в Петропавловскую крепость. Туда же, вслед за колонной, на санях везли раненых.

Немногим декабристам суждено было много лет спустя вернуться на эту площадь, увидеть огромный собор, кото-рый тогда только начинал строиться, снова увидеть «Мед-ный всадник» (теперь уже названный этим именем), около которого стояли они 14 декабря 1825 года, благородные, молодые и дерзкие, мечтавшие «вечный полюс растопить».

В XX веке дважды над этим памятником нависала опас-ность. После Октябрьской революции 1917 года его едва не убрали с площади, подобно многим памятникам царям (в том числе и Петру I). А в августе 1941 года его спасали от фа-шистских бомб и снарядов. Сначала его хотели снять с пьедестала и опустить на дно Невы, но, опасаясь разруша-ющего действия воды, решили укрыть его на месте — всад-ник и конь были спрятаны в двухэтажный деревянный фут-ляр, а гранитный пьедестал превратился в песчаную насыпь. Художница А. П. Остроумова-Лебедева записала тогда в бло-кадном дневнике: «У набережной, около Сената, стояла ог-ромная барка с песком. Непрерывная вереница людей, муж-чины возили в тачках, женщины вдвоем на небольших носилках переносили песок к основанию памятника Петру I».

А поэт Всеволод Рождественский вспоминал, что, когда «Медный всадник» освободили из укрытия, на груди Петра кто-то нарисовал мелом огромную медаль «За оборону Ленинграда». Он стоит на площади уже более 200 лет. Он вписывается в любую ситуацию и созвучен любому времени.

Он сразу и навсегда стал одной из самых главных достопримечательностей столицы. Петербуржцы с гордостью показывали его иностранцам, не всегда, впрочем, помня имя его создателя. Рассказывают, что одна петербургская дама, возвращаясь рано утром с бала у Нарыш-киных (их особняк находился неподалеку, на Английской набережной), велела остановить свою карету перед памят-ником и объявила спутникам-французам: «А ведь это со-здал бородатый мужик!» И с удивлением услышала в ответ: «Нет, сударыня, это был француз и очень часто брился».

Были среди обитателей Петербурга и такие, кто, прожив всю жизнь в городе, ни разу его не видел. В одном из рассказов Владимира Даля (Казака Луганского) описан петербуржец, проживший всю жизнь на Невском проспек-те. Он ни разу не покидал его, не видел Невы и даже не женился, потому что нравившаяся ему девушка жила на другой улице. Когда же одному из приятелей удалось довести его до Сенатской площади и показать памятник, он был так напуган, что больше никогда не покидал Нев-ский проспект.

Впрочем, и сто лет спустя после анекдотического случая. описанного В. Далем, не все петербуржцы знали «Медный всадник» «в лицо». Когда в 1913 году художник А. М. Любимов стал издавать в Петербурге газету, украшенную изображением фальконетовского монумента, он сразу услышал на столичных улицах такие разговоры: «Что за лошадь? — Должно быть, бега публикуют. — Нет, кавалерийская школа или манеж».

Это тем более странно, что «Медный всадник» стал центром празднования юбилеев Петербурга. В столетие Петербурга здесь был устроен парад, и во главе марши-рующих войск шел сам император Александр I. Огромный праздник был затеян у памятника и в день празднования 200-летия города. А совсем рядом, на Адмиралтейском бульваре, проводились масленичные гуляния с каруселями, аттракционами, театральными балаганами, блинами и сбит-нем, музыкой и пляской. Народу здесь в такие дни толпилось множество, и можно только подивиться, что у многих памятник выпадал из поля зрения.

А между тем, он поистине прекрасен. Всадник, взлетев-ший на крутизну скалы и остановивший коня на полном скаку. Конь поднялся на дыбы —еще весь в движении. Но посадка всадника, его поза, жест, поворот головы исполнены величественности, уверенности и силы. Конь, поднявшийся на дыбы, может находиться в такой позе лишь одно мгно-вение. Конь и всадник как бы застыли в этом движении, символизируя вечную жизнь всадника. Сочетание мгновения с вечностью, движения и покоя, свободы и воли вовсе не кажется нарочитым, потому что конь поднят человеком на дыбы на самом краю пропасти. В этом заключен секрет того огромного впечатления, которое производит он на зрителя. Это впечатление усиливается по мере того, как вы приближаетесь к монументу и встречаете взгляд Петра.

Фальконе не считал себя портретистом и поручил вы-лепить голову Петра своей ученице Мари-Анн Калло, приехавшей вместе с ним в Петербург. Первоисточником ее работы были растреллиевские маска и поясной скульптурный портрет. И в то же время это не повторение, а совершенно новый образ, соответствующий фальконетовскому замыслу. Перед нами — прекрасное мужественное лицо с широко открытыми глазами, озаренное глубокой мыслью и непоколебимой волей. Перед нами монарх-просветитель, человек мысли, разума, носитель высоких дум. Облик Петра, конечно, идеализирован, но без идеализации, символической значительности монументальная скульпту-ра, наверное, вообще невозможна.

С самого начала «Медный всадник» не только стал неотъемлемой частью Петербурга. Он превратился в компо-зиционный центр столицы. С ним, истинным гением места, «советовались» Захаров и Монферран, Кваренги и Бетанкур и, наконец, Карло Росси, создавший по левую руку брон-зового Петра двойной корпус Сената и Синода, соединен-ный аркой и согласованный с фасадом Адмиралтейства. Гений места не потерялся среди этих монументальных зданий. Напротив, они составили ему великолепное обрам-ление. Значительно уступая им в размерах, он продолжает главенствовать над этой обширной площадью. Он не просто памятник Петру, он — образ-символ, воплотивший в себе исторические судьбы народа и страны. А потому он и воспринимается как общепетербургский монумент, символ Санкт-Петербурга. Вот почему каждое поколение поэтов обращается к Медному всаднику и обогащает его новым смыслом, новыми чувствами и символами. Вслушайтесь, вглядитесь в два стихотворения, написанные в начале на-шего приближающегося к концу столетия.

Одно из них написал в феврале 1904 года Александр Блок. Оно полно предчувствиями, пророчествами, но и надеждой:

Он спит, пока закат румян...

И сонно розовеют латы.

И с тихим свистом сквозь туман

Глядится змей, копытом сжатый.

Сойдут глухие вечера,

Змей расклубится над домами.

В руке протянутой Петра

Запляшет факельное пламя.

Он будет город свой беречь,

И, заалев перед денницей,

В руке простертой вспыхнет меч

Над затихающей столицей.

Второе стихотворение появилось 20 лет спустя, когда сбылось другое пророчество А. Блока и в России начались «неслыханные перемены, невиданные мятежи». Оно написано Владимиром Набоковым, незадолго до того покинув-шим Россию, Петербург. Это одно из самых печальных, странных и красивых стихотворений о нашем городе. Оно называется «Исход». В нем город навсегда покидает место, где он родился, и возносится к небу. Плывет в сумраке снежной ночи Исаакиевский собор, задев «исполинским куполом луну», а за ним — «Медный всадник», превратившийся в воздушный корабль или, точнее, ростру, нос не-видимого воздушного фрегата, на котором плывет город, «дивно оторвавшись от земли»:

Словно ангел на носу фрегата,

Бронзовым протянутым перстом

Рассекая звезды, плыл куда-то

Всадник в изумленьи неземном.

А за ними поднимался тучей,

Тускло освещенный изнутри,

Дом, и вереницею текучей

Статуи, колонны, фонари

Таяли во мраке ночи синей

И, неспешно догоняя их,

К господу несли свой чистый иней

Призраки деревьев неживых.

________________________

Ю.И. Кирцидели, Н.Р. Левина Глава из книги «Мой город Санкт-Петербург»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Страницы из ИСТОРИИ ГОРОДА
Петербург в ПОЭЗИИ
Петербург в ЖИВОПИСИ
МУЗЕИ
в сети
Ссылки
ФОТОАЛЬБОМ "Мой Петербург"

svetlana-and@rambler.ru

 
HOME
Мои стихи
Рисунки
Фотоальбом
Любимое...
Петербург
Гостевая